Европейская Память

о Гулаге

Биографии

46
image description
×

Antanas  PETRIKONIS

Антанас Петриконис родился в 1928 г. в деревне Моцишкенай на юге Литвы. Его крестьянская семья была очень бедна и патриотично настроена. После войны, как только вернулась советская власть, Антанас присоединился к вооруженному сопротивлению: сначала помогал партизанам, а затем в 1948 г. сам взялся за оружие и воевал под позывным «Laivas» («Корабль»). В 1951 г. он был арестован в бункере, построенном рядом с его родным домом, и осужден на 25 лет лагерей. После того, как Антанас побывал во многих тюрьмах, его перевели в лагерь в поселке Кенгир (центр Степлага на территории Казахстана), где он вступил в подпольную литовскую организацию и принял участие в восстании, вспыхнувшем летом 1954 г. После подавления восстания он был переведен в Берлаг, на Колыму, а затем в Озерлаг в Иркутской области. В 1956 г. его дело было пересмотрено, а срок сокращен в два раза. В 1960 г., после нового изучения дела, он был освобожден, но не имел права вернуться в Литву. Однако он туда возвратился и, благодаря некомпетентности одной молодой чиновницы, смог вновь поселиться в родной деревне.  После женитьбы он с огромным трудом получил разрешение остаться у жены в Каунасе. Там он сейчас и живет.  Антанас часто размышляет о судьбе своей страны. «После войны Литва потеряла слишком много крови. Если бы у 26 000 человек, погибших в лесах (большинство из них – молодые идейные патриоты), были дети, сегодня Литва была бы совсем другой. Но они защитили честь Литвы».

See MEDIA
Fermer

Вооруженное сопротивление в Литве

1. «Особенно в самом конце борьба была очень тяжелая, очень… Все потеряли надежду. Все идеи, все силы были задушены…. Литва, как говорят, потеряла слишком много крови, слишком… Мы, кто еще оставался, были готовы умереть, но уже потеряли надежду на то, что сможем что-либо изменить. Время было очень тяжелое. Я вспоминаю о том, как мы шли в 1945 г., это было совсем другое дело. Куда бы ты ни заходил, тебя приглашали, уважали и любили. Но затем люди устали. Не потому что они устали, а потому, что начали бояться. Почти все были уничтожены, уже мало кто оставался в живых. Когда ты к кому-то заходил, то хозяин не хотел, чтобы ты у него задерживался. Борьба последних лет была особенно тяжела. Можно сказать, что главные трудности начались с 1949 г. До 1947 г. русские не организовывали облав, и мы были хозяевами ночи. Но потом они стали устраивать большие облавы и зачистки, силой в несколько десятков тысяч человек окружали лес, зажигали вокруг костры и затем лес прочесывали. После этого мы разделились на более крупные отряды. В 1945 г. отряды включали по 20-30 человек. Потом – столько, сколько требовалось, чтобы хоть как-то поддерживать вооруженное сопротивление. Моральный дух упал, каждый понимал, что даже, если нас не убьют, борьба проиграна. Я выжил лишь чудом, в меня через одежду попало семь пуль и…». 

2. «Я иногда размышляю и говорю себе, что после войны Литва потеряла слишком много крови. Если бы у 26 000 человек, погибших в лесах (большинство из них – молодые идейные патриоты), были дети, сегодня Литва была бы совсем другой. Но они защитили честь Литвы».

Fermer

Подавление восстания в Кенгире

«Тем утром, 26 июня, я оказался, кажется, в женской зоне у пятого барака. Внезапно мы услышали шум, гудение машин, выстрелы, холостые, естественно. Когда раздавались выстрелы, в воздух взлетали тряпки. Дело в том, что оружие было заряжено тряпками, главное было – создать шум. Танки катились на полной скорости, не замечая людей на своем пути, гусеницы были заляпаны кровью. Там была одна латышка, они просто проехали по ней, после этого валялись только клочки одежды, от женщины не осталось совсем ничего. Они загнали нас в бараки и окружили их. Я оказался в бараке с одним украинцем, вокруг были солдаты. Я смотрел на них, они стояли прямо перед нами, дверь барака была открыта. Он выглянул наружу посмотреть, остальные стали спрашивать, сколько их там. Он высунул голову подальше и бабах! Прямо в голову, он упал. Ему оставался всего год до конца срока. Мы подняли его и положили на доски, он смог только что-то прохрипеть и все, умер. Могу сказать, хорошо, что это была не моя голова. Вот как иногда распоряжается судьба».